Uasdan.com > Рубрика Леонида Кочиева > А иначе, зачем на земле этой грешной живу?

А иначе, зачем на земле этой грешной живу?


25 марта 2010. Разместил: Леонид Кочиев
Давно это было. Я, 17-лет­ний юноша, поднимался в родную деревню, уютно расположившуюся на живо­писнейших холмах. Старик сидел спиной к тропинке, ведущей меня к дому, и плакал. То был Сико Каркусов (упокой, Господи, его душу), и было ему тогда 140 лет. Поздоровав­шись, я присел рядом и поинтересо­вался причиной его слез.

- Мæ Мады æрымысыдтæн, мæ лæппу. Æрвылбон æй мысын. Хуыцау мæ йæхимæ нæма кæны, æмæ мæхи куыд амарон. Чырыстон адæймагæн афтæ не'мбæлы. Мæ мадмæ мæ фæнды, мæ лæппу. (Мать вспомнил, мой мальчик. Каждый божий день ее вспоминаю. Господь никак не заберет меня к себе, но не кончать же жизнь самоубийством. Не по-христиански это, сынок.)

И надолго замолк. Надолго. Весь ушел в себя. Лишь изредка на его лице появлялась счастливая улыб­ка. Но она не была улыбкой вы­жившего из ума старика, отнюдь. Он ушел в возрасте 146 лет, со­хранив абсолютно трезвый ум. И факт этот может подтвердить пря­мой потомок дедушки Сико и мой добрый друг - Солтан Каркусов, руководитель 11 домоуправления г.Владикавказа, который, кстати, утверждает, что его отдаленному предку было далеко за 150.

Эпизод этот затронул во мне какую-то струнку, вызвал некое смятение чувств, но не более. Я посчитал тогда это за чудачество. Но до чудачеств ли глубокого ста­рика было мне! Я был молод, жил в красивой и великой стране. Учил­ся в институте. Любил ответной юношеской любовью. Был окру­жен вниманием и лаской родных, друзей, подруг. И, самое главное, была жива мать (храни, Господь, ее душу), молодая, красивая мать...

Но прошло много лет, прежде чем до меня дошло, что слушал и улыбался дед чарующим мате­ринским песням в исполнении са­мой прекрасной певицы на земле - сладкоголосой птицы юности.

Давно это было... Но почему я никак не могу забыть, более того, все чаще и чаще встает передо мной образ 140-летнего ребенка, чьи дети давно стали прапрадедуш­ками и прапрабабушками, в чьих глазах плескалось магическое небо его Родины вперемешку со слезами горя и скорби об утрате самого дра­гоценного человека в его полутора-вековой жизни - матери.

И тогда, когда сжимается сердце, перехватывает горло и становится нестерпимым одиночество, стучит­ся ко мне незваная гостья - тихая и желанная. И, подобно персонажу Франсуазы Саган, я приветствую ее: «Здравствуй, грусть!».

***

Причудлива и непредсказуема работа человеческой мысли. Каж­дый раз, вспоминая плачущего деда, почему-то моя мысль хотела поставить рядом с ним Кайсына Кулиева - гениального сына краси­вого и доброго балкарского народа. Но что общего между, по всей види­мости, неграмотным Сико и одним из самых рафинированных поэтов XX века? Почему мой строптивый разум так и норовил поставить их в один ассоциативный ряд? Но как-то услужливая память напомнила мне одну его фразу: «Любая пуля, выпущенная на войне, попадает в сердце матери». Пронзительные слова! И стало ясно, что объединя­ло великого поэта и неграмотного крестьянина - святая к женщине любовь, беспредельная, жертвен­ная любовь к матери...

Милосердный Боже! Спаситель и Хранитель наш! Храни женщину. Убереги ее детей. Хотя бы при ее жизни. Не дай пролиться святым материнским слезам над их моги­лами. Всех храни: путевых, непу­тевых, умных, ласковых, невнима­тельных, тружеников... Всех их в муках родила и растила Мать.

Но покарай, Всевышний, тех, кто время от времени устраивает

вселенские и иные кровопролития. Кары твоей молю, Всевышний, на тех, кто транзитом стремился и стремится через Беслан и бесланы попасть на Небо. Прокляни, Гос­подь, семя и чрево их родителей и потомков.

«Две вещи наполняют мою душу благоговением и восторгом, - писал Иммануил Кант, - это звез­дное небо над нами и нравствен­ный закон во мне». Меня всегда манило волшебное обаяние это­го признания одного из величай­ших представителей «сумрачного германского гения». Но всякий раз, раздумывая над этой блистательной мыслью и, возда­вая должное ее колдовской магии, мною овладевало какое-то смутное беспокойство, ощущение некоей ее фрагментарности, незавершеннос­ти, отсутствия чего-то, но чего-то очень важного, существенного. И я нашел! Женщины! Ну, конечно же, не хватало женщины! А в до­полненном виде вышеприведенная кантовская мысль звучит так: «Три вещи наполняют мою душу благо­говением и восторгом. Это звезд­ное небо над нами, нравственный закон во мне и женщина рядом». И пусть кто-нибудь посмеет сказать, что я ничего не внес в мировую философскую мысль. А что, разве так не лучше? Ну, согласитесь, для чего звездное небо, если нет жен­щины? Для кого я тогда «с неба звездочку достану и на память подарю»? Я их пригоршнями да­рил. Более того, самым красивым, ярким, загадочным давал имена моих юношеских увлечений. И кто это выдумал, что от звезд исходит холодный свет? Ничего подобно­го! Даже в зимние вечера, вгляды­ваясь в ночное небо, физически ощущаю тепло, которое шлют мне мои звездочки. А некоторые даже подмигивают. Кто не верит, пусть выйдет вечером и посмотрит. Да и с чего мне лгать? Разве что в нестандартных ситуациях. Да и то крайне редко.

***

...Пресвятая Матерь Богоро­дица! «Теплая заступница мира холодного»! Заступись за женщи­ну. Замолви словечко перед Ним. Ну, вкусила яблока, но не по своей же воле. И не пожадничала вовсе - мужа угостила. Да и соблазнила ее не какая-то посредственность, а сам великий искуситель. А «единс­твенное средство против искуше­ния - уступить ему». Вот она и не устояла. Даже мы, экипирован­ные тысячелетним опытом наших предков и курируемые нашими родителями, партиями, учениями, наукой, становимся жертвами его подрывной деятельности. А бед­ная прародительница наша даже не подозревала, что она женщина. Не говорю уже о всяких парадигмах и иных тонкостях. Но этот, змей который, осатанел совсем (прошу прощения за каламбур). И спасу от него нет и управы на него. Чтоб ты сдох, урод! Давно по тебе рыдает китайс­кая кухня. Чтоб ты крякнул от пти­чьего гриппа, козел! Скажи спаси­бо женщинам, из-за которых, боясь оскорбить их прекрасные глазки и прелестные ушки, прекращаю брань. Но если бы они знали, как сильно мое искушение прибегнуть к помощи не имеющей мировых аналогов и обладающей неимовер­ной убойной силой русской ненор­мативной лексики.

Я не очень большой любитель всяких сленгов и жаргонов, но ради женщин готов и не на такое.

И зачтется мне, ибо я абсолют­но убежден, что в мой Судный день буду прощен лишь благодаря им. Я даже в деталях знаю, как это будет. Итак, воспоминание о будущем.

Судный день.

И предстал я пред Его Ясны Очи, повторяя про себя лишь на­чало четвертого молебна Иоанна Крестителя: «Спаси, о Боже, овцы твоя».

Девушки из Небесной Адми­нистрации, божественные во всех смыслах создания, такие пушис­тенькие, хорошенькие, ну, точь-в-точь как в нашей, поставили перед Ним знаменитые весы с двумя ча­шами - Добра и Зла. Секретарша - обаятельная, доброжелательная, улыбчивая - объявила о начале Суда. Только высветилась на весах фамилия подсудимого, чаша с гре­хами резко ушла вниз.
- Что скажешь, сын Мой, в свою защиту? Может, не все твои добрые дела отражены на весах, иногда они подводят.
- Адвоката бы мне...

Только произнес эти слова, чувс­твую, лечу в бездну. «Какой же я дурак, - пронзила меня мысль, - все у Него защиты ищут, а я - от Него». И вдруг меня осенило. «Отче, - во­зопил я, - есть у меня оправдание!» И сразу почувствовал, что извест­ный ньютоновский закон отдыхает. И вновь я перед Ним.

- Ну, что там у тебя, сын Мой?
- Я любил женщин. И никогда не позволил себе подлости по отношению к ним.

Задумался Верховный. И эти не­бесные создания задумались тоже. После недолгого молчания вновь вопрос:

- Любил, говоришь?
- Любил, Ваша Честь.
- Одну, или как?
- Виноват, Ваша Честь.
- А они?
- Простите их, неразумных, Ваша Честь.

Снова молчание.

- Любил ты многих, а почему не всех? - вернул меня к действительности Его вопрос.
- Да, я... - и вдруг лягнул себя.
- Не торопись с ответом.
- Это Ваша прерогатива - лю­бить всех, Ваша Честь, - расшар­кался я.

Смотрю, подобрел Его взгляд.

- Хорошо держишься, сын Мой. Вижу, никакого желания у тебя нет встретиться с сатаной.
- Ни малейшего, Ваша Честь.
- А чего же ты раскудахтался против него?
- Так перед женским праздни­ком... Погорячился я... Слегка сболтнул. Да и к тому же не хоте­лось бы нарушить Ваши заповеди, Ваша Честь.
- Это какие же?
- «Не убий» и «Любите врагов ваших».

Верховный расхохотался и вдруг...

- А как насчет моей шестой за­поведи?

Я похолодел.

- Это, п-п-п-по-моему, п-п-п-подкрадывается п-п-п-погибельмоя, - вывернулась моя заикающа­яся мысль. Вспомнив свой недав­ний затяжной прыжок и, отбросив в сторону принятые в судах обраще­ния, взмолился:
- Отче! Спаситель мой! Ну что я мог поделать?! Ну как я мог ус­тоять перед ними, у них вон какое образование, базовое!

И учатся у величайшего искуси­теля! Да и сами дьявольски талантливы! Что мне оставалось делать? Это же судьба. А она, как известно, покорного ведет за собой, а непо­корного тащит. Вот и сейчас она притащила меня сюда, и я тащусь от этих прелестных созданий. Не скрою. Создатель, грешен я. Но тут же напомнил Ему библейскую при­тчу о блудном сыне, которого отец обязан любить чуть ли не больше, чем не блудных, праведных. Од­ним словом, расставил акценты. А из другой притчи - о потерянной овце - даже привел цитату: «... На небесах более радости будет об од­ном грешнике кающемся, нежели о 99 праведниках, не имеющих нуж­ды в покаянии».

Вновь задумался Отец Небес­ный. А у этих, ну, которые, как наши, щечки порозовели, глаза потупились, чтобы скрыть появив­шийся в них блеск. Каждая думает (ну совсем как наши), что именно от нее я тащусь. - Ну, думаю, приз зрительских симпатий точно мой. Общественное мнение на моей сто­роне. Здесь, надо полагать, с ним считаются. Смотрю на Судью.

- У тебя есть ко мне вопросы, сын Мой?
- Да, Отче.
- Я слушаю, сын Мой.
- Я понимаю, что Богу - Богово. Но почему кесарю - кесарево и женщине - кесарево? И, встретив его вначале недоуменный, а затем потеплевший взгляд, попросил:
- Сжалься над женщиной. Из­бавь ее от страданий, даруй ей веч­ную молодость и жизнь без горя.

И был вердикт. И он вам извес­тен.

Мира, добра, счастья, душевно­го покоя, материального изобилия и духовного богатства, дорогие жен­щины!

И хоть это и не моя преро­гатива - я вас всех люблю. А иначе, зачем на земле этой грешной живу?
Вернуться назад